Язык служит человеку не только для передачи информации.

Если человеку нужно совершить обычную покупку, достаточно нескольких простых слов.

Но если юноша влюбился в девушку и хочет выразить ей своё чувство, он начинает искать совсем другой язык. Иногда человек, никогда прежде не писавший стихов, начинает писать стихи.

Почему?

Ведь можно просто сказать: «Я тебя люблю».

Информация передана.

Но оказывается, что человеку недостаточно информационной точности. Он ищет красоту, образ, ритм, слово, способное вместить больше, чем бытовое сообщение.

Мы естественно чувствуем: высокое содержание требует соответствующей формы.

Тем более это справедливо, когда человек обращается к Богу.

Не просто красивая поэзия

Но церковная гимнография представляет собой не просто религиозную поэзию, пусть даже самого высокого художественного уровня.

Значительная часть богослужебных текстов связана с именами людей, которых сама Церковь прославила в лике святых: преподобных Романа Сладкопевца, Андрея Критского, Иоанна Дамаскина, Космы Маиумского, Феодора Студита, Иосифа Песнописца и многих других.

Поэтому перед нами не просто произведения талантливых литераторов.

Эти тексты рождались внутри духовного опыта людей, посвятивших жизнь Богу, подвизавшихся в молитве и покаянии, стремившихся к очищению сердца и стяжанию благодати Святого Духа.

Конечно, нельзя утверждать, будто каждое богослужебное выражение является Божественным откровением, равным Священному Писанию. Не все авторы богослужебных текстов известны нам, не все канонизированы. Сами тексты на протяжении столетий редактировались, переводились, входили в состав богослужебных книг.

Но важно другое.

Богослужебная поэзия родилась внутри Предания Церкви, была воспринята Церковью, проверена многовековым опытом её молитвы и стала выражением её веры.

И потому её ценность невозможно свести только к красоте литературной формы.

«Подражайте мне, как я Христу»

Апостол Павел говорит:

«Подражайте мне, как я Христу» (1 Кор. 11:1).

Христианская традиция предполагает не только почитание святых, но и подражание им.

Если мы учимся у святых тому, как жить, как каяться, как переносить скорби, как бороться со страстями, то почему бы не учиться у них и тому, как молиться?

Именно такую возможность даёт богослужение.

Когда Церковь молится словами преподобного Андрея Критского, Иоанна Дамаскина и других песнописцев, мы входим в своего рода школу молитвы святых.

Наша личная молитва зачастую очень бедна. Она легко сводится к просьбам о здоровье, благополучии, наших родных и разрешении текущих проблем.

Богослужение расширяет горизонт молитвы.

Святые учат нас, о чём просить Бога, как каяться, за что благодарить, как славословить, как смотреть на события Священной истории.

Наш собственный духовный опыт несопоставим с опытом людей, достигших святости.

Церковь вкладывает в наши уста слова тех, кто прошёл путём молитвы значительно дальше нас, чтобы постепенно их молитва становилась и нашей молитвой.

Мы сохраняем эти тексты не просто потому, что они древние или красивые. Через них нас учит молиться многовековая Церковь, в том числе устами своих святых.

Богатство, которое трудно перенести без потерь

Есть ещё одна сторона вопроса.

Многие богослужебные тексты Восточной Церкви первоначально создавались на греческом языке. А греческое слово в зависимости от контекста способно нести целый круг смысловых оттенков и ассоциаций. Особенно важно это в богословском языке, где одно понятие может быть связано одновременно со Священным Писанием, святоотеческим толкованием и многовековой традицией церковного употребления.

Переводчики славянской традиции сталкивались с непростой задачей. Им требовалось передать не только приблизительный общий смысл фразы, но и по возможности сохранить её богословскую насыщенность, библейские связи, образность и внутреннее устройство.

Поэтому церковнославянский язык нередко сохраняет такую смысловую плотность, которая при переводе на современный русский требует уже нескольких слов или даже целого пояснения.

Это можно увидеть и в самой Литургии.

Например, в Символе веры мы произносим о Сыне Божием:

«единосущна Отцу».

Перед нами одно слово, но за ним стоит огромное богословское содержание. Церковнославянское «единосущный» передаёт греческое ὁμοούσιος. Попытка заменить его исключительно более привычным разговорным выражением потребовала бы объяснения и при этом легко могла бы утратить богословскую точность.

Или другой пример из Литургии:

«Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся».

Слова сами по себе кратки, но их содержание невозможно исчерпать простым пересказом. Здесь и приношение Богу Его же даров, и благодарение, и евхаристический смысл совершаемого, и отношение человека ко всему полученному от Бога.

Поэтому вопрос перевода богослужения нельзя свести к механическому принципу: непонятное слово заменим понятным.

Иногда, делая отдельное слово проще, мы действительно помогаем человеку быстрее уловить первоначальный смысл. Но одновременно можем сузить пространство смыслов, которое сохранял традиционный текст.

Именно поэтому рядом с богослужебным текстом так необходимы перевод и объяснение. Они позволяют раскрыть его богатство, не требуя ради понятности сразу отказываться от самого текста.

Но святые писали не по-церковнославянски

Здесь необходимо важное уточнение.

Преподобные Иоанн Дамаскин, Андрей Критский, Роман Сладкопевец и другие великие песнописцы Восточной Церкви писали главным образом по гречески, а не по церковнославянски.

Поэтому было бы неправильно рассуждать так: «Церковнославянский текст написал святой, значит, его нельзя переводить».

Аргумент заключается в другом.

Молитвенные тексты рождались внутри святоотеческой традиции, а церковнославянский язык на протяжении веков стал для славянской и, в частности, Русской Церкви способом принять, передать и сохранить это великое гимнографическое наследие.

Сам церковнославянский перевод тоже вошёл в многовековую молитвенную традицию нашей Церкви.

Поэтому переводить богослужебный текст – значит иметь дело не просто с информацией, которую достаточно пересказать другими словами.

Необходимо сохранить богословскую точность, библейскую образность, поэтический строй, связи одного песнопения с другим, многочисленные отсылки к Священному Писанию и, наконец, саму способность текста становиться молитвой.

Церковь даёт время для молитвы

Призыв апостола «Подражайте мне, как я Христу» позволяет посмотреть и на другую претензию к традиционному богослужению, его продолжительность.

Христос оставил ученикам не только слова о молитве, но и собственный пример.

Евангелист Марк пишет:

«Утром, встав весьма рано, вышел и удалился в пустынное место, и там молился» (Мк. 1:35).

А евангелист Лука свидетельствует:

«В те дни взошёл Он на гору помолиться и пробыл всю ночь в молитве к Богу» (Лк. 6:12).

Конечно, из ночной молитвы Спасителя нельзя вывести правило, будто чем длиннее православная служба, тем она духовнее.

Но пример Христа показывает, что длительное пребывание в молитве само по себе не является недостатком.

Возможно, не всё в церковной жизни должно быть приспособлено к нашей нынешней способности сосредоточиваться.

Иногда и сам человек призван изменяться: учиться дольше пребывать в молитве, преодолевать рассеянность, приобретать навык молитвенного труда.

В этом отношении продолжительное богослужение и возвышенный богослужебный язык имеют нечто общее.

И то и другое первоначально может казаться трудностью.

Возникает желание сократить службу и упростить язык.

Но прежде чем устранять всякую трудность, стоит задать вопрос:

всегда ли трудность является недостатком богослужения или иногда она обнаруживает то, чему ещё предстоит научиться самому молящемуся?

Церковь даёт человеку и время для молитвы, и слова для молитвы.

Время требует терпения и внимания.

Слова требуют понимания и внутреннего усвоения.

И то и другое постепенно воспитывает человека.

Продолжение следует

Но если всё это так, откуда вообще возникла идея православного богослужения на русском языке?

Действительно ли это исключительно современное явление? Как обсуждался вопрос русского языка в богослужении до революции, что происходило на Поместном Соборе 1917–1918 годов, какое место эта тема заняла в обновленческом движении и почему сегодня практика русскоязычного богослужения получила развитие в отдельных церковных сообществах?

Об этом поговорим в следующей части.