Святитель Митрофан Воронежский и Петр I: Не время для симфонии

17 Сентября 2017
Святитель Митрофан Воронежский и Петр I: Не время для симфонии

История взаимоотношений святителя Митрофана и царя Петра особенно показательна и поучительна в наше время, когда все чаще современных иерархов обвиняют в недостатке у них патриотического духа священномученика Патриарха Гермогена, а также ревности Илииной, Предтечевой обличительности и аскетичности Патриарха Сербского Павла.

Прежде чем коснуться пресловутого конфликта между «Сусаниным на коне» и святителем Митрофаном, хотелось бы обозначить личную позицию по вопросу о «симфонии»: это не миф, но такой политической системы взаимодействия Церкви и государства никогда не существовало как исторического факта.

Симфония церковной и светской власти – это такой же идеал, как и идеал Святой Руси. И тот, и другой существуют реально в сознании тех, кому они дороги, и осуществляются ими в разной степени в разные исторические периоды.

Поэтому можно сказать, что они – своеобразные духовно-идеологические и социально-политические феномены, которые присущи православной парадигме бытия Церкви в мире, но никогда не могущие осуществиться в полноте ввиду того, что мир в той или иной степени всегда противится тому, что по своей природе не от мира сего, и либо отвергает духовное, либо пытается его эксплуатировать в своих интересах.

Теперь о том самом случае на рубеже XVII и XVIII веков. Святитель Митрофан не обличал царя в идолопоклонстве. Это был не только мужественный, но еще и умный архиерей. Причем умный не в житейском только, а в самом возвышенном смысле этого слова, благодаря чему он был в состоянии отличить политическое обезьянничанье молодого царя (Петру и тридцати лет не было) от идолопоклонства в буквальном смысле.

Если бы не ясное понимание исторических реалий и не «чувство края», можно не сомневаться, что ему хватило бы мужества обличить царя в идолопоклонстве, а своего старшего собрата и сослужителя Патриарха Адриана в потворстве богоотступничеству.

Но не было ни того, ни другого. Идолопоклонство, в широком смысле этого слова, никогда, собственно, не было чуждым воцерковленной народной массе. И это было очевидно всем ревностным пастырям, которые усматривали этот порок не только в пережитках языческих празднеств, но и в нарушениях ценностных ориентаций. Усматривали и обличали, «переходя на личности», только в случае крайней необходимости.

А случилось вот что. Прибыв в свою резиденцию в Воронеже (дело было то ли в 1699, то ли в 1700 году), царь вызвал к себе святителя Митрофана, который не замедлил пешком явиться во дворец, но… уже во дворе обнаружил, что архитектурный комплекс пристанища венценосца утыкан западным ширпотребом: скульптурами персонажей греческой мифологии, которые святитель совершенно справедливо квалифицировал как идолов.

Справедливо не потому, что перед ними курился фимиам или какие-нибудь иные жертвы им персонально приносились, а потому, что это были изваяния ложных божеств. Другого критерия определения идола ему не было нужно. И если бы кто-то вздумал преподать ему курс введения в эстетику античности, объясняя, что в качестве идолов эти скульптуры более не функционируют, оставаясь всего лишь культурным достоянием человечества, а потому их уместно рассматривать исключительно в эстетическом аспекте, и т.п. – вряд ли эти рассуждения имели бы успех, ибо кумир – он и в Воронеже кумир.

Что важно понять в данном случае? «В главном – единство, во второстепенном – свобода, во всем – любовь», – учит блаженный Августин. Есть ценности вечные и неизменные, что составляет «главное» в исповедании веры, а есть «второстепенное», важность чего варьируется в зависимости от многих причин, в том числе и от социального и исторического контекста, обусловливающего смысловую нагрузку, и от актуальности, и от влияния на духовно-нравственное состояние людей, и т.д.

Святитель Митрофан, увидев во дворце злополучные скульптуры, понял и то, кого они изображают (а потому идолы), и то, что им не воздается ритуальное поклонение (т.е. идолопоклонства, как такового, нет). Второй вывод удержал его от обличения царя в идолопоклонстве, а первый побудил развернуться и уйти восвояси.

Сегодня для такого шага нет оснований, потому что в современном обществе изваяния каких-нибудь Меркуриев, Актеонов да фавнов и не могут восприниматься иначе как изображения персонажей из мифологии, изображения которых для большинства из нас – то же, что изображения избушек-мутантов и Кащея, согрешившего киднеппингом.

Иное дело, как воспринимались паствой святителя Митрофана те же персонажи. В то время статуи обнаженных греческих богов, богинь и героев на такой «полупубличной» территории, каковой являлся царский дворец – это все равно что нынче гей-парад. А учитывая сакральность царской власти, то еще серьезнее: как богоотступничество монарха и кощунство с его стороны. О причине своей неявки на прием святитель сообщил царю (с которым у него давно сложились теплые отношения) через вновь передавшего приглашение гонца: «Пока государь не прикажет снять идолов, соблазняющих весь народ, я не могу войти в его дворец».

Страшно даже представить себе реакцию вспыльчивого Петра, который в сердцах велел передать святителю Митрофану, что в случае непослушания он будет казнен. Что же отвечает Владыка? «В жизни моей государь властен; но неприлично христианскому государю ставить языческих идолов и тем соблазнять простые сердца».

Просто и предельно точно. Никаких уклонений в раболепство или дерзость. Ответил и стал готовиться к последнему богослужению. Царь, услышав колокол и узнав, по какому поводу намечается архиерейская служба, рассмеялся и передал святителю, что он его прощает, после чего велел убрать статуи.

Петр сделал соответствующие оргвыводы. Через чуть более чем двадцать лет, когда ему надо было принудить архиереев к подписанию Духовного Регламента, среди них уже не нашлось фигуры, аналогичной Воронежскому святителю.

Однако не будем отвлекаться на другие церковно-исторические события, но вернемся к рассматриваемому конфликту как знаковому и представляющему собой своего рода алгоритм поведения православного архипастыря в отношениях со светской властью.

Во-первых, следует обратить внимание на то, что святитель Митрофан был союзником Петра в его открытости всему лучшему в Европе, поддерживавшим его инициативы, способствовавшие укреплению Российской державы, в частности, в том, что касалось формирования мощного морского флота для борьбы с «противниками Креста».

Во-вторых, архипастырь обладал достаточно трезвым умом, чтобы видеть, как вместе с полезными заимствованиями в Россию проникает чуждый ей дух западного религиозного индифферентизма и порождаемого им культа преходящих ценностей, олицетворяемых теми самыми олимпийскими персонажами, которым формально никакого служения не воздавалось, но которые вовсе не случайно всплыли в эпоху Возрождения на поверхность европейской культуры и заняли в ней прочное, как бы свое, место (скульптурные композиции на мифологические темы планировались даже в первом, отвергнутом, проекте храма Христа Спасителя). Святитель настойчиво предостерегал всех, кого мог, от заимствования у иноземцев ложных идей и порочных нравов.

В-третьих, он отдавал себе отчет, что общаясь с православным монархом среди изображений бесов (а именно так и никак иначе понимает христианство персонифицируемые идолами существа), он тем самым молчаливо одобрил бы такой латентный синкретизм, благословив курс «Российская Империя – это абсолютная монархия плюс вестернизация всей страны».

Это подтолкнуло бы одну часть его паствы к непозволительным компромиссам, другую оттолкнуло бы от Патриаршей Церкви (не будем забывать, что, при всех гонениях, старообрядческий раскол и без того был массовым явлением и не всегда поддавался четкой идентификации). Казалось бы, что нам соблазн в масштабах Воронежской епархии?.. Все равно ведь не остановить царского политического курса немощной архиерейской рукой…

Не исключено, что подобные «аргументы от здравого смысла» посещали его в помыслах. Только безрезультатно, потому что для него каждая душа была бесценна. Он о людях мыслил не статистически, а пастырски, будучи готовым дать отчет Единому Пастырю за каждую вверенную его попечению душу.

И опять же обращает на себя внимание его «чувство края», или, как нынче принято говорить, «точки невозврата». К моменту описанного конфликта, после возвращения Петра из Великого посольства 1697 – 1698 гг., вестернизация шла уже полным ходом: знать спешно переодевалась в «немецкое платье», брила бороды и развешивала «толстомясых» по стенам своих домов.

Связь Петра с Анной Монс ни для кого не была секретом, а его законная жена Евдокия Лопухина была, вопреки заступничеству Патриарха Адриана и сопротивлению духовенства, пострижена в монахини. Ничто из перечисленного не омрачало взаимоотношений царя и Воронежского архиерея. Тем неожиданней и оскорбительней должен был восприниматься Петром демарш святителя Митрофана: что, собственно, произошло?!..

Думаю, что и современники святителя из обоих лагерей его тоже не поняли: одни – по причине своего холуйства, инстинктивно подводящего теоретическую базу под любой каприз власти, другие – потому, что «бесстыдные изваяния» на территории дворца с их точки зрения были намного меньшим злом, чем навязывание «немецкого дресс-кода» всему русскому обществу.

Вряд ли святителя Митрофана не смущал принцип тотальной вестернизации. Сомневаюсь, что омерзительная история с Евдокией и практически открытое прелюбодеяние царя были ему безразличны. Тем не менее, нам неизвестно ничего, позволяющего утверждать, что владыка Митрофан обличал его в этом. Против издержек вестернизации он реагировал на уровне советов (в том числе и Патриарху Адриану) не сближаться с иноземцами. Нам неизвестно об аналогичных советах лично Петру.

И вдруг такое резкое и твердое сопротивление; стояние буквально насмерть! А все дело вот в этой «точке невозврата», которую святитель ясно почувствовал, оказавшись на территории дворца.

Заметьте: он не потребовал снятия статуй как условия своего общения с царем, не заявил, что не пустит его в храм, пока тот не разберется со своими предпочтениями – ничего подобного. Но вступать в общение с лицом, обладающим статусом православного монарха, на территории, напоминающей языческое капище, признавая тем самым языческий антураж нормой для православного царя и создавая тем самым прецедент – это соблазн для паствы.

При этом соблазняться кто-то мог и раньше его поддержкой, оказываемой разрушителю отеческих устоев, но святителя это, по-видимому, не смущало. Во всяком случае, это никак не отражалось в его поведении. Потому что для соблазна оснований не было, а если кто-то ищет повод к соблазну, он его найдет. Другое дело – соблазн обоснованный. И это был как раз тот самый случай, когда «иже аще соблазнит единаго от малых сих…» (Мк. 9: 42).

Вот, пожалуй, в этом и состоит критерий лояльности к светской власти по святителю Митрофану Воронежскому: благо паствы. Обратите внимание: не обычаи старины, не «интересы Церкви» (зачастую превратно понимаемые), не упрочнение церковной инфраструктуры и общественного статуса, не государственная мощь или политическая стабильность – обо всем этом святитель Митрофан заботился, но не на их почве проявился конрапункт церковно-государственной симфонии в отдельно взятой епархии.

Благо «всего народа», сохранение от соблазна «простых сердец», которые справедливо негодуют против того, что христианский государь окружил себя идолами, – вот ценность, которой он не считает допустимым поступиться. И если он встретится с царем в такой обстановке для обсуждения совместных дел, это будет символизировать принятие Церковью приоритетности земных гарантий вопреки совести как таковой и каждого в отдельности.

Ибо одно дело – сотрудничество с властью на нейтральной территории, другое – на ее; одно дело – власть, придерживающаяся норм благочестия, другое – власть, попирающая их; одно дело – власть, попирающая эти нормы, но не претендующая называться христианской, другое – власть православного монарха, защитника веры.

Одно дело для представителя Церкви прийти на переговоры к правителю, не позиционирующему себя как христианин, и тогда безразлично, что у него там расставлено и развешано, на то он и «внешний», лишь бы не принуждал к богоотступничеству. Другое – явиться к тому, кто по своему положению, по благодати помазания на царство, посвящен на служение Богу и своему народу.

Если что-то в обстановке демонстрирует отклонение царской власти от этого предназначения, то дальнейшее пребывание представителя Церкви в этой обстановке, тем более совместная деятельность станет символическим акцептированием этих отклонений в качестве нормы православного царства.

То, что до этого визита являлось сомнительной личной прихотью хозяина, с момента символического введения этого явления в область приемлемого, выходит из домашнего гетто, и морщить на данное явление нос – это уже претензия «быть святее Папы Римского». Чего и не мог допустить святитель Митрофан.

Что бы кто в других местах не благословлял, кто бы кто после него не одобрял, но он не считал для себя возможным стать соучастником в размывании духовно-нравственных устоев Святой Руси на соблазн «простым сердцам», жаждущим жизни по вере.

Да-да, под «простотой сердца» надо понимать не ту «простоту», которая хуже воровства, не тупость и ограниченность, не открытость стадному или стайному инстинкту, а стремление к «простоте во Христе», к простоте Евангелия, к простоте христианской совести, не игнорирующей земные блага и политические интересы, в том числе и церковные, но к простоте, во главу угла всегда ставящей заповеди Христовы. Хотя бы это и было безумием с точки зрения «сынов века сего», которые всегда будут «догадливее сынов света в своем роде» (Лк. 16; 8). И не надо пытаться их в этой догадливости превзойти.

Ориентир на «простые сердца» (в том числе среди тех, которые еще не уверовали, но расположены последовать за Христом, только Его надо им показать в нашей жизни, чтобы они пришли к Нему в Церковь, а не отшатнулись от Нее, увидев с нашей стороны звериный оскал или неприязненную подозрительность), ориентир на их хранение, независимо от статистики, политики, экономики и прочих аргументов от здравого смысла – вот критерий определения грани в отношениях между Церковью и светской властью во всех ее вариантах.

Протоиерей Игорь Прекуп


Возврат к списку


Всенощное бдение накануне Недели 4-й по Пятидесятнице
Всенощное бдение накануне Недели 4-й по Пятидесятнице

В Неделю 4-ю по Пятидесятнице, прор. Амоса, архимандрит Сергий (Копылов)  совершил Всенощное бдение в Благовещенском кафедральном соборе. Его Высокопреподобию сослужили клирики кафедрального ...


Митрополит Воронежский и Лискинский Сергий совершил Пасхальную Вечерню в Благовещенском кафедральном соборе
Митрополит Воронежский и Лискинский Сергий совершил Пасхальную Вечерню в Благовещенском кафедральном соборе

Пасхальная Вечерня - светлое торжественное богослужение, венчающее первый день всерадостного Праздника Воскресения Христова, вершиной которого является чтение Евангельского повествования апостола ...


Пасхальная благотворительная ярмарка в Воронеже
Пасхальная благотворительная ярмарка в Воронеже

12 мая, в день памяти прп. Нектария Оптинского митрополит Воронежский и Лискинский Сергий совершил Божественную литургию в Благовещенском кафедральном соборе. Его Высокопреосвященству сослужили: епископ...


Православный мир воспоминает святого равноапостольного великого князя Владимира, Крестителя Руси
Православный мир воспоминает святого равноапостольного великого князя Владимира, Крестителя Руси

В день памяти св. равноап. вел. князя Владимира, во Святом Крещении Василия, 1000-летие блаженной кончины которого отмечается в этом году, по благословению митрополита Воронежского и Лискинского Сергия...


Митрополит Воронежский и Лискинский Сергий совершил Божественную литургию в главном храме столицы Черноземья
Митрополит Воронежский и Лискинский Сергий совершил Божественную литургию в главном храме столицы Черноземья

В Неделю 4-ю по Пятидесятнице, прор. Амоса, митрополит Воронежский и Лискинский Сергий совершил Божественную литургию в Благовещенском кафедральном соборе. Его Высокопреосвященству ...


История о всепобеждающей любви
История  о  всепобеждающей любви

15 октября   творческий коллектив Воскресной школы при Благовещенском кафедральном   подарил гостям  Покровской ярмарки   красочный спектакль по  мотивам сочинения...


«Белые цветы, как символ надежды»
«Белые цветы, как символ надежды»

Праздник «Белого цветка» — прекрасная дореволюционная традиция, когда все  объединяются, чтобы помочь тяжело больным людям, сиротам, малоимущим. Такая форма социального служения играла объединяющую...


Едиными устами и единым сердцем
Едиными устами и единым сердцем

10 сентября в нижнем храме собора состоялась  Божественная литургия для воспитанников, родителей и преподавателей Воскресной школы.

Перед началом учебного года, ранним утром  вся ...